“В тот сон после обеда, воспитательница то входила, то выходила.
Я не спала, но и не бесилась. Это делали другие. Когда дети слышали приближающиеся шаги, то прыгали обратно в кровати и закрывали глаза. В один из таких раз воспитательница увидела, что я не сплю и похоже решила, что шумела я.
Но это была не я. Я просто не спала.
Она подошла, схватила меня за руку и начала тянуть.
В этот момент я знала, что может произойти дальше: в наказание она выведет меня в соседнюю группу стоять в трусах на стуле посередине зала. [Интересно откуда ребенок это знал? А потому что так уже поступали с другими детьми.]
Поэтому от ужаса в ту же секунду я вцепилась другой рукой в перекладину кровати. Я боялась, что не выдержу, что руки расцепятся, я проиграю и опозорюсь перед всеми, стоя в трусах на стуле.
Она тянула долго. А мне все время было дико страшно, ведь меня тащит взрослый человек.
А я беззащитна. И все молчат. Никто не заступается!
Все знают, что это не я хулиганила. Я ей не нравилась. Она меня выбрала как жертву. Несправедливо! Внутри все кипело от обиды, боли и нежелания быть опозоренной…”
“Моя мама была модной женщиной. И откуда-то из-за границы привезла мне яркие красивые по тем временам маечку и шорты. Она нарядила меня в них на экскурсию, мы куда-то ходили всей группой. А я высокая, и шорты мне были немного коротковаты. Не критично, это оставалось приличным.
И я помню, как мы стоим строем, и эта воспитательница обращает внимание на мою одежду и начинает громко перед всеми стыдить. Мол, какая она неприличная, как я вообще в такой хожу, и как мне не стыдно.
Я помню, как у меня горели щеки, жар растекался по лицу.
Это не было разовое замечание, это была тирада про то, какой я плохой ребенок, раз так выгляжу.
Я хотела уменьшиться. Но я высокая, выделяюсь, поэтому я стала сгибать плечи, горбиться, пыталась спрятаться за других детей, хотела чтобы это всё закончилось. Внутри горело напряжение (так сейчас бывает на сцене).
А воспитательница продолжала говорить. Мне было стыдно, грустно и очень страшно, что сейчас все дети под её голос развернутся, будут показывать на меня пальцем и хихикать".
“Все говорят, что дети жестокие, но это неправда. В тот момент я видела сочувствие в их глазах.
Я не понимала почему меня ударили. Я была в оцепенении, мне было обидно, я заплакала. Но я заплакала не от самой пощечины, а от того, что меня выставили перед моими друзьями, товарищами.
И мне было даже больше дискомфортно от того, что им дискомфортно. От того, что я видела жалость в их глазах. Они не разделяли в тот момент, на сколько я могу судить, позицию учителя.
И при этом я лучше всех всегда читала стихи в школе. Мне это безумно нравилось, я могла спокойно выйти перед классом! Но после той ситуации меня уже когда вызывали в старшей школе к доске, у меня периодически появлялась тряска.
Если я НЕ знала материал, то выходила к доске +\- спокойнее, чем когда знала. Учителя старшей школы даже спрашивали “Чего ты трясешься как банный лист, ты же всё знаешь!?”.”
“В школе я уже общалась нормально, заикания не было, но у меня было стеснение выходить к доске. И где-то в 6-ом классе в 12 лет у меня опять появилось это заикание-торможение, мне сложно было произнести первую букву в словах. То есть, когда учитель просил что-то читать доски, я не могла сказать первую букву, а если получалось, то дальше я сильно тараторила.
При этом я спокойно читала с книги. Внешне я наверное выглядела нормально, когда читала, но у меня внутри была дикая тревога…
И вот была у меня любимая учительница... в кавычках любимая.
Я к ней специально подошла и объяснила, что мне сложно читать с доски. Я сказала, что не знаю, почему мне сложно, почему у меня не получается произнести первую букву.
И вот эта учительница, видать, мне не поверила, мол, я ее обманываю и решила клин клином вышибать… И почти !каждый урок! заставляла меня читать с доски.
“Юля, читай!..” — на этих словах всё внутри сжималось и тревога пробивала меня насквозь ледяным душем. Для меня было адом посещение её уроков! Это было худшее время в моей жизни с точки зрения выступлений!..”